О Дмитрии Чуркине пока знает удивительно мало читателей. И это, пожалуй, одна из главных несправедливостей, связанных с его творчеством. Его имя еще не стало широко известным в современной литературе, хотя за его прозой стоит не только необычный жизненный опыт, но и вполне сформировавшийся художественный взгляд на человека, войну, память и нравственный выбор.

Стоит немного познакомить читательскую аудиторию с фигурой прозаика. Чуркин - врач, ученый, участник событий Донбасса с 2014 года. Его профессиональная биография тесно переплелась с военным опытом: он работал в Первом военном госпитале ДНР, затем продолжил службу. В 2025 году в издательстве "Вече" вышла его книга "День справедливости", объединившая рассказы, написанные на основе пережитого и увиденного автором. Но воспринимать этот сборник только как военную прозу было бы неправильно. В центре произведений Чуркина находится прежде всего человек - со своей памятью, страхами, привязанностями, чувством долга и способностью оставаться человечным даже в самых тяжелых обстоятельствах.

О самом писателе информации по-прежнему немного. Для описания личности прозаика показательно, что Дмитрий не стремится к самопиару, не дает интервью десяткам изданий. На данный момент есть только одна опубликованная беседа, в которой автор рассказывает о своем литературном пути, она опубликована в журнале "Родная Кубань". И именно это интервью помогает понять важнейшую особенность его творчества: Чуркин пришел в литературу не из стремления стать писателем, а из необходимости сохранить память.

После двух контузий он стал замечать, что память стремительно ухудшается: начал забывать людей, переставать узнавать знакомых. Ему посоветовали записывать события собственной жизни, особенно яркие и памятные моменты. Так появились рассказы "День справедливости" и "Конец фильма", которые и открывают сборник. Сам автор первоначально воспринимал писательство как своеобразную психотерапию, а не как профессиональную литературную деятельность.

Это очень важная отправная точка. Писательство Чуркина первоначально было не литературной карьерой, а попыткой сохранить собственную жизнь в памяти. Но постепенно произошло то, что отличает современный автофикшн от настоящей художественной прозы: Чуркин начал писать о себе, чтобы затем писать о других. Собственное воспоминание превратилось в способ сохранить чужие судьбы.

Отсюда возникает особая интонация его рассказов. В них почти нет стремления к эффектной героизации войны. Напротив, Чуркин показывает ее через повседневность: через госпитальные коридоры, разговоры врачей, дорогу, нехватку воды, усталость, семейные тревоги, детские мечты, похороны и даже шутки. Его война существует не столько в масштабных исторических декорациях, сколько в человеческом сознании.

Очень характерно начало рассказа "Конец фильма". После тяжелого лета наступает осень, и город словно пытается вернуться к нормальной жизни: "…кажется, что все как раньше, кроме грохота разрывов и комендантского часа, которые заставляют улицы опустеть". В этой фразе уже заключен один из главных принципов писателя: мирная и военная реальность существуют одновременно. Человек продолжает жить, любить, работать, воспитывать детей, но война постоянно присутствует рядом.

Именно поэтому сразу после описания города появляется тема семьи: "У меня наступил тот период простого человеческого счастья, которое может подарить только семья". Это простое счастье особенно дорого потому, что читатель знает: оно существует рядом со смертью. Для Чуркина семья - не отвлеченная ценность, а пространство, в котором человек пытается сохранить себя.

Госпиталь становится в его прозе своеобразной моделью мира. Здесь есть страх, смерть, усталость, но одновременно - порядок, юмор, привычка к работе. "В госпитале каждый из нас нашел свое место, работа приобрела выверенный и слаженный характер", - пишет автор. Даже в условиях войны люди создают собственные правила жизни. Не случайно появляется иронический "жезл всевластия" - металлический рычаг, которым сотрудники стучат по отопительной трубе, заменяя нормальную систему связи.

За этой бытовой деталью стоит гораздо большее. Люди приспосабливаются к ненормальной ситуации настолько, что сама ненормальность начинает становиться привычной. "Мы все понемногу становимся суеверными", - замечает рассказчик. Слово "последний" заменяется словом "крайний", пожелание "спокойной ночи" становится плохой приметой. Страх здесь не изображен как постоянная паника. Он становится частью повседневного поведения.

Однако именно на фоне этой бытовой интонации особенно сильно звучат сцены смерти. В рассказе "Конец фильма" один из раненых узнает о гибели друга детства: "Снайпер в шею. До больницы не довезли. Осталась семья". Фразы короткие, почти протокольные. И это отсутствие внешней эмоциональности делает сцену еще тяжелее.

Врач Константин Сергеевич пытается объяснить раненому произошедшее через сравнение: "Жизнь - это большой фильм. Конец у фильма всегда один, но роли у всех разные". Здесь появляется центральный образ рассказа. Человек может быть "статистом", актером второго плана или героем, но значение его жизни определяется не только тем, сколько времени ему отведено. Важным оказывается то, что останется после него.

Особенно выразительно эта мысль продолжена в судьбе самого Константина Сергеевича. Он решает уйти из госпиталя в батальон: "На передовой медиков нет, раненых многих не довозят, мое место там". Рассказчик хочет его остановить, перечисляет про себя все причины: "что он нужен мне, своим больным, нам всем здесь, что он клиницист и умница, что он замечательный друг". Но вслух ничего этого не произносит. И объяснение необыкновенно важно: "Я молчу, потому что внутренне с ним согласен".

Это один из самых сильных эпизодов прозы донецкого врача, потому что героизм здесь раскрывается через молчание. Рассказчик понимает цену решения другого человека, но не пытается поставить собственное желание выше его чувства долга. Война у Чуркина постоянно заставляет человека выбирать между личным и общим.

Перед уходом происходит почти будничная сцена обмена подарками. Рассказчик отдает Константину Сергеевичу офицерский планшет, медсестра - кофе, а тот снимает с себя стетоскоп: "Это вам - пригодится!" На первый взгляд это маленький эпизод. Но после гибели Константина Сергеевича стетоскоп превращается в символ памяти: "Его стетоскоп мы поместили над кроватью дочери".

И здесь особенно ясно видно, как личное "я" автора уступает место памяти о другом. Писатель начинает с собственного опыта, но предмет, принадлежащий погибшему человеку, уже становится частью его рассказа. Автор сохраняет не только собственную память - он становится хранителем памяти о товарище.

Финал "Конца фильма" возвращает читателя к главному сравнению: "Жизнь - это потрясающий, яркий Фильм", в котором не будет "Стоп, снято!" и второго дубля. Но герой остается "всегда живым для тех, кто его помнит и любит". Это, пожалуй, одна из главных формул всей прозы Чуркина. Смерть уничтожает физическое присутствие человека, но память сопротивляется этому исчезновению.

При этом Чуркин не превращает своих героев в безупречных персонажей. Они боятся, сомневаются, устают, иногда пытаются отшутиться. Их мужество проявляется не в отсутствии страха, а в способности действовать несмотря на него. В рассказе "Наш общий путь" особенно важным становится понятие "братского сердца": "друг друга мы все называем просто - “братское сердце”". Это не просто дружеское обращение. В контексте книги оно обозначает особый тип отношений, возникающих между людьми, которые вместе проходят через опасность и постепенно начинают воспринимать чужую беду как собственную.

Поэтому герои Чуркина постоянно помогают друг другу - иногда в больших, а иногда в самых незначительных вещах. В этом проявляется его представление о характере донецких людей: терпении, способности выдерживать трудности, действовать и поддерживать другого человека. Даже обучение опасному делу автор может представить через совершенно мирную аналогию. Сцена с саперами: "Ты грибы собирал когда-нибудь? Вот, так и здесь". Подобные эпизоды снимают дистанцию между читателем и героями: война показывается глазами обычного человека, который продолжает мыслить привычными категориями.

Именно поэтому в книге постепенно расширяется круг героев. Если первые тексты во многом рождаются из личной памяти автора, то затем в центре оказываются уже чужие судьбы. В "Дочери танкиста" - рассказе, который не вошел в сборник "День справедливости" - война показана через ребенка. Здесь особенно важна смена масштаба: то, что для взрослого является военной реальностью, для девочки Маши становится частью повседневного маршрута. До школы нужно пройти "четыреста пятьдесят шагов", а в плохую погоду - еще больше. Даже осколки беспилотников оказываются частью детского пространства, почти музейными экспонатами.

Но особенно выразительно здесь показано стремление ребенка сохранить способность мечтать. Автор пишет: "Главное - не думать про дрон, можно смотреть по сторонам и в небо, можно просто считать шаги, можно мечтать". Даже в условиях войны человек остается человеком именно потому, что способен думать не только об опасности.

Поэтому история с кошкой Белочкой в "Дочери танкиста" имеет значение гораздо большее, чем может показаться. Маша "не имеет права бросить кошку" - и эта детская решимость становится нравственным поступком. Взрослый мир войны оказывается рядом с миром ребенка, но ребенок сохраняет собственное представление о правильном: если живому существу нужна помощь, его нельзя бросать. Даже подарок, который Вова собирался купить для себя, приобретает другой смысл: "набор самого необходимого для Белочки будет куда лучше духов".

В этом отношении название "Дочь танкиста" становится символическим. Речь идет не только о конкретной девочке, но и о следующем поколении, которое получает войну не как личный выбор, а как окружающую реальность. Финальная надпись "ДОЧЬ ТАНКИСТА" словно соединяет личную судьбу ребенка с судьбой отца и одновременно с памятью о времени, в котором они живут.

Похожее соединение личного и исторического обнаруживается и в "Колодце желаний". Здесь воспоминание о мирной жизни оказывается не менее значимым, чем военные эпизоды. Автор вспоминает семейные будни, работу в огороде, детство: "Мне нравилось проводить этот день именно так". Когда-то герой мог совершенно спокойно думать: "Когда я женюсь и появятся дети, то огорода у нас точно не будет". Впоследствии подобные простые воспоминания получают другой смысл: они становятся свидетельством нормальной жизни, которую война разрушила или изменила.

В то же время Чуркин показывает, что даже во время войны человек продолжает существовать внутри повседневной системы обязанностей. Отсюда и почти парадоксальная фраза врача и госпиталя: "Война войной, а отчетность должна быть всегда вовремя". Подобные детали позволяют автору избегать однообразного трагического тона. Его мир многосоставен: здесь рядом существуют смерть и юмор, страх и привычка, фронт и семья, боль и совершенно будничные обязанности.

Писатель не стремится дать исчерпывающую картину войны. Его задача другая - сохранить отдельные человеческие голоса Донбасса. Отсюда и постоянное внимание к деталям, диалогам, предметам, коротким репликам. Стетоскоп, школьный маршрут, кошка, яблоки, кофе, металлический "жезл всевластия", разговоры в дороге - все это становится частью художественной памяти. Через небольшие детали Чуркин возвращает человеку индивидуальность, не позволяя ему раствориться в обезличенном понятии "война".

В этом смысле его проза находится на границе между документальностью и художественным рассказом. Писательский путь автора еще только формируется, но уже заметно главное направление: говорить о пережитом не ради самого пережитого, а ради людей, которых он запомнил. Дмитрий Чуркин интересен именно этой интонацией - спокойной, наблюдательной, человеческой.

И, возможно, именно поэтому его творчество сегодня заслуживает особого внимания. Проза донецкого врача постепенно выходит за рамки личного свидетельства и становится самостоятельным художественным высказыванием.

Как ранее я уже заметил, творчество Чуркина мало известно читающей аудитории в России. Однако определенный интерес аудитории, безусловно, есть. Это можно доказать благодаря недавнему эксперименту журнала "Родная Кубань". Издание создало канал на платформе Дзен, где публикует произведения своих авторов. Итоги следующие: на странице с менее тысячей подписчиков 17 рассказов автора, который не имеет большую аудиторию, набрали более 25,5 тысяч просмотров и более 7,3 тысяч дочитваний.

Эти цифры наглядно демонстрируют, что востребованность текста определяется не раскрученностью имени, а способностью удерживать внимание читателя. Высокий процент дочитываний - показатель того, что проза Чуркина цепляет, заставляет дойти до финала, а не бросить на середине. Такой отклик даже в сравнительно небольшой аудитории - весомый аргумент в пользу того, что творчество автора стоит активнее продвигать и включать в более широкий литературный контекст. Возможно, именно сейчас тот момент, когда стоит это сделать.

Фото: писатель Д. Чуркин