Говорят, что уши и нос растут всю жизнь. Егор Никитич так не считал. Всю жизнь вместе с ним растет только тишина.

К семидесяти шести годам, она начинает издевательски проявляться в глухом тиканье часов, в шуршании старой пожелтевшей рубашки, в невыносимо громких вздохах и жутко скрипучих половицах. Ничего больше не слышно. Детский смех унесла осень, как уносит скрюченные пожухлые листья, дружеские разговоры убежали вслед за последним поездом. Но главное – тишина пришла с уходом жены Маруси. Ее давно нет рядом, но Егор Никитич все так же готовит две чашки чая, одну – с медом, другую – без. 

***

Еще год назад Мария Федоровна, не спеша перебирая спицы тонкими морщинистыми пальцами, крючок за крючком вязала платок. Егор Никитич, ругаясь как можно тише, чинил вновь сломавшиеся часы. Радио в углу комнаты кряхтело старые песни. 

– Новые уже давно пора купить, ты их чинить-то не успеваешь. Два часа чинишь, а они один час только и тикают. 

– Марусь, не бубни! 

– Не бубни, не бубни… Вот помру и никто тебе бубнить не будет. 

– Опять за свое? – не поднимая головы, бросил Егор Никитич. – Марусь, да ты как сорока трещишь, я тебя с того света услышу…

Старик отвернулся и, сжав голову в плечи, с хитрой улыбкой ждал ответа. Мягкий клубок пуховых ниток ударил в затылок, и за спиной послышался тихий смех. Егор Никитич повернулся на стуле и посмотрел на свою Марусю. Видится ему все та же задорная молодая девушка. Умостившись в кресле, она смотрит на него с девичьей добротой и нежностью. Клубок покатился к уставшим ногам Маруси. Только теперь на ее лице узорами пляшут морщинки, а по рукам, как реки, растеклись темнеющие прожилки. И любима старику каждая Марусина морщинка, да прожилка. Всё больше и больше дороги ему её серебряные волосы, её тонкие впалые губы, её неторопливые движения, её глухой голос, её всё тот же свет в повидавших многое глазах. Всё в Марусе было любимо. И была она для старика тихой радостью, каждым ударом сердца, первыми лучами солнца и родным домом. 

– Ты, Маруся, прекращай такую ерунду болтать…

***

Сейчас в старом доме Егора Никитича собралось полно народу. Поезда вернули давних друзей, горе привело детей и внуков, пришли и соседи. На столе две чашки остывшего чая, одна – с медом, другая – без. На спинке кресла всегда родной пуховый платок. Все молча перекрестись. Ушёл предпоследний житель дома. В наполненной людьми комнате стало ещё тише. 

Илл.: Владимир Бжезовский