На белой странице московского снегопада множество домов казались мне буквами, улицы — давно написанными строчками, Останкинская телебашня и сталинские высотки — восклицательными знаками. В метро я плыл многоточиями переходов и летел по изгибам вопросительных знаков тоннелей, эскалатор печатной машинкой набирал торопливую книгу жизни. Меня пригласили на форум премии «Слово», и вот я в Москве!

Человек южный, неизбалованный настоящей русской зимой, слушал я морозный, приятно сводящий скулы хруст под ногами, глядел на снегопад с чувством предновогоднего, волшебного детского восторга и ожидания многих чудес. Смотрел наверх, и небо, вечернее, темное, в ответ искристо лучилось тающими на ресницах снежинками.

Чувство волнительного восторга не покидало и в гостинице. И первые знакомые лица не успокаивали, а, наоборот, волновали сильнее. Андрей Тимофеев в холле отчего-то казался не уставшим, а мечтательно задумчивым. А разговор с Платоном Бесединым, искренний, душевный разговор, будто несколько минут длился — но время на часах огорошило нас своей быстротечностью и глубокой уже ночью. Вернулся в номер и мгновенно уснул. И сны снились эфирные, неподвластные пробужденному разуму.

Утром, после завтрака — путь до автобуса, радостный прищур от яркой снежной белизны, и генерал Мороз своей колючей варежкой успел пощипать щекотно за нос, ветром запришептывал, передал привет своему краснодарскому тезке: «Вашему Морозу, профессору, почтение!». И уже в автобусе снова ликовало сердце — познакомился с Александром Можаевым! Сели рядом, эдак хоть до Владивостока езжай!

Приехали, братцы! «Красный Октябрь»! Здесь и будет форум. Это что ж, здесь фабрика была? Та самая, шоколадная, из сказочного детства?! Она, говорят, она! Посмотрел на карту в телефоне — а там и вовсе необычное! Чудо! Зима вокруг — и… «Лето Господне»! Рядом ведь — места шмелевские — Москва-река, Замоскворечье, Крымский мост и Каменный, на котором Кривая, лошадка, непременно постоять-то научена была прабабушкой Устиньей, Болотная площадь, куда маленький Ваня с Горкиным ездил, за яблоками. С Владимиром Крупиным познакомился, поговорили немного, я молчал больше, изумленный. Казалось — а не Горкин ли он?

А дальше — и объятия новые, со знакомыми по беловскому «Все впереди», потому для меня будто «вологодскими» — Николаем Ивановым и Надеждой Мирошниченко. Светлая, ажурная, милая Вологда, беловская Тимониха, рубцовское Никольское — и ныне, назло всем бесам, без вас никак в столице!

Новые встречи, знакомства, беседы. С Ольгой Горелой, Андреем Убогим, Натальей Мелехиной, Мамедом Халиловым, Максимом Васюновым, Михаилом Калашниковым. Так бы и говорили, поди, опять до глубокой ночи — но время круглых столов приспело, стал растекаться пишущий и читающий народ по разным площадкам. Попробуй еще выбери — вот и на одну хотелось, и на другую!

Выбрал. «Александр Казинцев и новые традиционалисты: десять лет спустя». И снова удивительное дело. Не знал я Александра Ивановича, никогда и не общался с ним, а вот когда слушал, с каким сердечным теплом о нем вспоминали — ясно виделась мне его светлая и добрая улыбка, всего-то пару раз и виденная на фотографиях, но именно светом, открытостью и добротой запомнившаяся.

И, конечно же, не мог пропустить разговор о военной литературе. Вспомнилось сразу далекое, детское — книги Бондарева, Курочкина, Алексеева, Митяева с потемневшими от множества прикосновений ребячьих пальцев страницами, заломленными переплетами, сохранившими горьковатый запах клея и бумаги. Эти книги будто и запахами своими старались передать всю горечь множества страшных войн. Мне посчастливилось слышать яркое, образное, сотканное из мощнейших энергий слово Александра Проханова, побывавшего на восемнадцати войнах. Он говорил о постоянной защите Руси своих земель, великом бытие-войне русских людей, о том, что очень редкому поколению наших предков не удалось проверить себя на поле брани — и видел снова книги из детства, самые разные картины в них — Ледовое побоище, Куликовская битва, Бородино, Шипка, Брестская крепость, оборона Севастополя…

Меня поразил негромкий, словно все еще не доверяющий тишине голос Дмитрия Филиппова, который произнес:

— Главное для меня было успеть дописать задуманное, успеть рассказать о людях, людях живых и оставшихся под Авдеевкой навсегда…

После этого разговора я жадно курил на улице, не сразу и понял, что следующий круглый стол — «Новая деревенская проза». И я в нем участвую… Батюшки, да ведь тут, вокруг, людей, кто лучше меня сказать может — великое множество! Да и перед аудиторией выступал всего пару раз, помню, как колени тряслись… А тут — форум премии «Слово»! Ну, снова покурил жадно, во все меха, затем еще одну — и была-не была!

Но волнение мое оказалось напрасным. С первых мгновений и Елена Антипина, и Екатерина Блынская, и Максим Васюнов и, особенно, Наталья Мелехина, и все, кто пришел, вдохновили, увлекли своей искренней, сердечной энергией.

Говорили о многом. О том, что определение «деревенская проза» — определение во многом зауженное, в произведениях, часто именуемых «деревенской прозой» нет противопоставления деревни и города, есть, по словам Юрия Ивановича Селезнева, «лишь противопоставление жизни живой и механически заведенной», в ней нет  рестроспективности, но есть желание выявить и показать лучшие качества ушедших и уходящих характеров, необходимых  для жизни нынешней и будущей. Нет кажущейся архаичности языка, а есть полнокровный, живой язык, впитавший в себя мудрость и память целых поколений, раздольных пространств и великих свершений. И, наверное, правильнее называть прозу Белова, Шукшина, Носова, Распутина — русской традиционной, наравне с прозой Бондарева, Лихоносова, Казакова, Михальского…

Сказано было и о том, что нынешняя деревенская проза, созвучно временам, стала прозой и военной. В романе Екатерины Блынской «Пойма. Курск в преддверии нашествия» уже запечатлена трагедия Курского приграничья, земли, вновь ставшей Засечной чертой. Когда Екатерина рассказывала о своем романе, вспомнилась и совсем по-другому увиделась повесть «Видение о Липенском луге» Николая Ивановича Дорошенко, уроженца тех мест. И до слез стало жаль, что Николай Иванович так и не успел испытать земных чувств от освобождения родных земель…

Успели поговорить и о сборнике лучших произведений новой деревенской прозы, работу над которым ведут неутомимые Наталья Мелехина, Артем Попов, Максим Васюнов. Разговор наш продолжился и в фойе, тут уж присоединились к нам и Александр Можаев, и Мамед Халилов, и Андрей Убогий.  Долго ли беседовали — не упомнил, ощущение времени на форуме «Слово» для меня будто пропало.

Весь день и вечер в Москве шел снег. Сыпал и за полночь. Я иногда глядел в окно гостиничного номера — и снег, и темное бескрайнее небо мнились мне совсем другими. Не московскими, донскими. Мы с Мишей Калашниковым слушали удивительного человека — Александра Можаева.  Он рассказывал о Шолохове, о своем знакомстве с ним, о том, как бывал у него в гостях, о временах учебы в Литинституте, о своем хуторе и его жителях, о Русской весне четырнадцатого, в событиях которой Можаев принимал самое активное участие. И снова разошлись уж далеко за полночь.

За окном кружился снег. Налетал порыв ветра — и снег представлялся жестоко секущей пургой, участницей Ледяного похода. Порыв прекращался, а снежинки какое-то время еще радостно вальсировали, и я глазами маленького Вани Шмелева взволнованно глядел на них. И снова снег шел тихо, казалось, даже грустно — и перед глазами вставал молчаливый покой беловской Тимонихи. А как же там, дома, в Краснодаре? На милых улочках детства, улочках, воспетых Лихоносовым? Снова дождь? Каким непостижимым образом все сошлось в эти светлые дни?! И шмелевское Замоскворечье, и шолоховский тихий Дон, и беловская Вологодчина. Все это было здесь, с нами, на форуме «Слова». Засыпая, мне казалось, я видел великие книги. Робел открывать их — будто они видели, знали мою беспомощность, но, с замиранием сердца, открывал — и просил у них помощи. В снежном вихре, словно сгустке смешавшихся времен и бескрайних пространств я ощущал себя песчинкой. И уснул, счастливый этим странным и благодатным чувством. До нового, светлого утра, оставалось немного…

Иллюстрация