рассказ

Памяти Петра Тимофеевича Какоткина

На кухне за чаем сидели двое: Пётр Алексеевич Заботкин – руководитель городского литературного объединения «Старт» и его гость Кирилл Астафуров – начинающий прозаик и студент академии. Пётр Заботкин, учитель со стажем слегка за пятьдесят, был на пенсии по инвалидности, жил после трагического развода вхолостую и мог позволить себе возиться с литературной молодежью сколько душе угодно. В самый расцвет карьеры Петра Алексеевича потянул инсульт, левая часть тела пострадала, ходил он с тростью, слова выговаривал неспешно и левый уголок рта его при этом не двигался. Был он близорук и в футляре для очков в нагрудном кармане пиджака носил фотографию взрослой дочери. Лито «Старт», по сути, стало его внебрачным детищем. Только дочь даже и не подозревала о существовании где-то её сродных братьев и сестёр.

Литературное объединение собиралось раз в две недели в центральной городской библиотеке. С разной степенью постоянства «Старт» посещали семь-восемь молодых поэтов-прозаиков и пара-тройка пенсионеров. «Самодеятельные» писатели выставляли в группе лито «В контакте» для ознакомления свою нетленку, а затем в библиотеке, по кругу, делились о ней соображениями. Заключительное слово брал наставник. Он относился к творчеству «литовцев» зачастую незаслуженно снисходительно, и графоманы за это его обожали.

Команда в лито собралась здравомыслящая, студийцы звёзд с неба не хватали, а меж собой надеждой объединения признавали Кирилла Астафурова. У щуплого студента педакадемии уже прорисовывались контуры творческой биографии на Проза.ру, имелись публикации зарисовок и в местной районной газете «Маяк».

Вчера Кирилл почувствовал, что наконец-то написал что-то стоящее и сразу захотел показать это своему Учителю. Он позвонил Петру Алексеевичу и заявился к нему с рукописью и маффинами. Наставник встретил его милостиво, заварил свой фирменный чай с травами, усадил за кухонный стол, отставил тросточку и сел напротив:

– Давай уж, читай. – подбодрил он в студенте Льва Толстого.

Кирилл потёр с детской улыбкой стриженое по моде темя, кашлянул и начал:

– Утреннее заседание Международного военного трибунала 31 августа 1946 года началось с небольшой заминки, причиной которой стал Рудольф Гесс. Все месяцы процесса он изображал то безумного, то беспамятного и рассчитывал на снисхождение. Не пролезло – трибунал отказал ему в повторной судебно-психиатрической экспертизе и перешёл к выступлениям подсудимых. Большой зал заседаний Дворца юстиции Нюрнберга был забит прессой до отказа. Приближалась кульминация процесса и всем хотелось узнать, что же скажут наци напоследок перед вынесением приговора.

В широкой чёрной мантии с воротничком стоечкой, председатель военного трибунала Лоуренс двинул вперёд блестящую лысую макушку и посмотрел остро сквозь круглые очки в зал:

– Устав предусматривает право каждого подсудимого выступить с последим словом перед трибуналом. Поэтому я сейчас спрашиваю подсудимых, – он сделал паузу и обвёл взглядом верхушку третьего рейха, – хотят ли они воспользоваться этим правом? Подсудимый Герман Вильгельм Геринг? – обратился он к бывшему рейхсмаршалу.

Сержант охраны трибунала из американской военной полиции, в белой каске, белых перчатках и в портупее с белой кобурой, укрепил перед Герингом на барьере микрофон и встал рядом.

Обрюзгший рейхсмаршал поднялся в распахнутом бежевом мундире, сжимая, словно маршальский жезл, листы своей речи, и чуть наклонился к микрофону. Сидевший справа Риббентроп услужливо двинулся на скамье к боссу и, стал удерживать стойку микрофона. И здесь, на трибунале, они крепко держались своей иерархии. Младший поддерживал старшего. Геринг поправил наушники и, не скрывая возбуждения, начал с длинной тирады о том, что обвинители выставили его защиту и все её доказательства совершенно несостоятельными. Он уверенно заявил, что никогда в жизни не отдавал приказов об убийстве, равно как и приказов о жестокостях, и никогда не попустительствовал им там, где имел на то власть.

Слева от Геринга, по рангу в рейхе, в чистеньком светлом пиджаке сидел сухой, вечно желчный Рудольф Гесс, на его аккуратной лысине посверкивала испарина. Он посматривал снизу-вверх на Геринга сквозь косматые брови и по его виду можно было понять, что он с ним полностью согласен.

 На заключительное слово трибунал отводил подсудимым несколько минут, и Геринг торопился высказать то что он считал важным. Он повёл речь о предвзятости обвинения и о равной силе международного права для обвинителей и защиты. Геринг твёрдо чеканил слова и в кой-то момент повернул речь в защиту народа. Как будто трибунал судил не его, а всю немецкую нацию.

– Таким образом, если сейчас отдельных лиц, в первую очередь нас, руководителей, привлекают к ответственности и хотят осудить, – пусть будет так. Однако нельзя карать немецкий народ. Немецкий народ доверял фюреру и при его тоталитарном образе государственного правления не имел никакого влияния на события. Не зная о тяжелых преступлениях, о которых сегодня известно, народ был верен фюреру, был храбр и готов был к самопожертвованию в этой борьбе за существование. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, немецкий народ перенес все возможные страдания в этой войне. Немецкий народ не виновен, – сказал он нарочито пафосно и гордо глянул на окружающих.

Гесс усмехнулся, вспомнив как Геринг сказал в порыве откровения в тюрьме психологу трибунала Гилберту, что в Германии через двадцать-тридцать лет всё вернется на круги своя.

– Я не хотел войны и не способствовал ее развязыванию. – продолжал Геринг с напором, – Я делал всё для того, чтобы предотвратить её путем переговоров. Однако, когда она началась, я делал всё, чтобы обеспечить победу, так как три величайшие мировые державы со многими другими нациями выступили против нас. В конце концов мы потерпели поражение перед лицом подавляющего превосходства.

Тут он снова сделал паузу, как бы говоря своим видом: «Я сожалею о том, что мы проиграли».

– Я отвечаю за то, что сделал. Я, однако, самым решительным образом отметаю то, что мои действия диктовались волей и стремлениями порабощать чужие народы путём войны, убивать, грабить, совершать зверства или преступления. Единственное, чем я руководствовался, это любовь к своему народу, мечты о его счастье, свободе и его жизни! В качестве свидетелей я призываю мой немецкий народ и всемогущего Бога!

Геринг сел, снял наушники и надел тёмные очки. Никто из сидящих на скамье подсудимых не ожидал такого пафоса от циничного Геринга. Неужели он действительно печётся о будущем народа?

Председатель трибунала блеснул стёклами очков и предоставил последнее слово Гессу.

Бывший рейхминистр сослался на состояние здоровья и попросил суд произносить слово сидя.

– Пожалуйста, – сухо отозвался Лоуренс.

Риббентроп заботливо повернул микрофон к рейхминистру.

Гесс начал издалека. Сначала он сказал о якобы сбывшихся пророчествах о несправедливости процесса, которые давал он в самое его начале, о том, что в негерманских странах ещё до войны использовалось некое «средство» чтобы заставить обвиняемых оговаривать себя. Он водил косматыми бровями и всячески намекал на то, что и сидящую здесь верхушку рейха тоже обрабатывали этим таинственным «средством».

Геринг повернулся к нему боком, пожал плечами и посмотрел через плечо на сидящего за его спиной адмирала Дёница. «Что он несёт?», – прочитал в его глазах Дёниц.

Гесс распалялся и всё больше нагонял тумана про это «средство», что-мол после воздействия им на человека у него глаза принимали «стеклянное и зачарованное выражение», и человек становился другим, управляемым. Так было и в его окружении в 1942 году, вспоминал Гесс, когда он сидел в английской тюрьме, где и его тюремщики, и его посетители имели такие же стеклянные глаза:

– Клянусь всемогущим и всеведущим Богом, что я говорю чистую правду, ничего не утаю и ничего не прибавлю… Я не являюсь последователем церкви, не имею внутренней связи с церковью, однако я глубоко религиозный человек. Я убеждён в том, что моя вера в Бога сильнее, чем вера в Бога у других людей. Поэтому я прошу Суд оценить ещё в большей степени то, что я скажу под присягой, ссылаясь на свою веру в Бога.

Геринг всё больше недоумевал. Похоже, что Гесс, как и в начале процесса, снова начал симулировать сумасшествие. С обеих сторон и Геринг, и Риббентроп попытались, было, урезонить его словоблудие, но куда там.

И тогда председатель трибунала Лоуренс остановил поток сознания Гесса:

– Вы говорите уже в течение двадцати минут, поэтому Трибунал не может на данной стадии процесса разрешить Вам говорить более продолжительное время, чем всем остальным подсудимым. Трибунал желает, чтобы Вы заканчивали своё выступление.

Гесс поёжился.

– Господин председатель, я считаю, что являюсь единственным подсудимым, который до сих пор не мог высказаться здесь… Как я уже говорил...

– Я не намерен, подсудимый, вступать с Вами в спор. – отрезал Лоуренс, – Трибунал вынес решение о том, что подсудимые в последнем слове ограничатся краткими заявлениями. Вы имели полную возможность давать здесь свои объяснения, если бы этого желали. Сейчас Вы выступаете с последним словом и должны подчиниться решению трибунала.

И тут, понимая, что время его уходит, Гесс сказал самое главное:

– Я не защищаюсь от того, что выдвинуто обвинителями, которые, по моему мнению, не имеют права обвинять меня и моих соотечественников. Я не придаю значения тем упрёкам, которые касаются событий, являющихся суверенным делом Германии и поэтому не относящихся к компетенции иностранцев… Судьба дала мне возможность трудиться многие годы под руководством величайшего из сыновей Германии за всю её тысячелетнюю историю.

Даже если бы я мог, я не хотел бы исключать это время из своей жизни. Я счастлив сознанием, что выполнил свой долг в качестве национал-социалиста, в качестве верного последователя моего фюрера. Я ни о чём не сожалею. Если бы я опять стоял у начала моей деятельности, я опять-таки действовал бы так же, как действовал раньше, даже в том случае, если бы знал, что в конце будет зажжён костёр, на котором я сгорю. Независимо от того, что делают люди, наступит время и я предстану перед престолом Всевышнего. Только перед ним я несу ответственность и знаю, что он оправдает меня…

Кирилл Астафуров поднял глаза от рукописи и сказал:

– Всё, Петр Алексеевич, – конец.

– Ёмко, – улыбнулся наставник одной стороной лица. – Но прости, Кирилл, если честно, я что-то не понял. В рассказе должна быть скрыта какая-то «изюминка». Что-то я не заметил её в твоем рассказе. Что ты хотел сказать? Назвать факты Нюрнбергского процесса? – пожал плечами Пётр Алексеевич. – Голые факты, Кирилл, – это журналистика. Литература – это художественный образ. Не вяжется у тебя что-то… И ещё этот неожиданный оборванный финал.

– А что, разве не понятно, что я хотел сказать? – в светлых глазах студента мелькнула тень обиды.

– Нет, Кирилл, не понятно, – мягко ответил учитель, – текст у тебя сыроватый, фактов много, а главное что-то не просматривается.

– Я хотел сказать, что время, о котором говорил тогда Гесс, уже наступило. На Украине, в Прибалтике, да и по всей Европе, всё больше и больше людей оправдывают его дело. А не симптом ли это того, что следующий шаг будет за Богом?

– Что ты, Кирилл? – учитель даже дернулся на стуле. – Это же богохульство! Как Бог может простить Гесса, Геринга, их банду, если они не покаялись? «Не виновен!» – все как один они твердили на процессе. Иуда – тот вот признал, что согрешил, бросил тридцать серебряников, но только не покаялся. Отчаялся, пошёл и удавился. Так и Гесс. Может быть за годы заключения в Шпандау он и признал перед Богом свою вину – мы об этом не знаем. Но не покаялся. А почему знаем, что не покаялся? Потому что повесился. Прощения без покаяния не бывает, запомни мой друг.

– А если бы Гесс покаялся, Бог бы его простил?

– Не знаю, Кирилл. Иной суд человеческий, а иной Божий.

Кирилл задумался и поднёс чашку к губам. Чай был холодный.

Илл.: Е. А. Петрова